Автор: Татьяна Третьякова
интервью
Юрий Сапрыкин –
о силе и потенциале локальных культур


Нет.
Мы поговорили о культурных кодах, актуальных для России сегодня
Он, собственно, измеряет, насколько хорошо вы с ней знакомы. Вопросы касаются книг, кино, сериалов и музыки. Например: «Слышали ли вы "Твои глаза" Лободы?», «Смотрели ли сериал "Оптимисты"?».
Песню Лободы я слышал, сериал «Оптимисты» я смотрел. Как ни странно, с коммерческим мейнстримом я хорошо знаком.
У меня профдеформация. За последний год, что мы работаем над «Полкой», я успел нахвататься разных бесполезных знаний, поэтому с книгами, я уверен, всё хорошо. С кино тоже. Сериалы… Пожалуй, я смотрел только «Оптимистов» и «Оттепель».
С каким из четырех блоков вы знакомы лучше всего? Большинство проседает на книгах.
Кто вам больше всего нравится в той или иной сфере культуры? Давайте с литературы и начнем.
Мария Степанова. Мне давно кажется, что это лучший писатель из живущих в России. Маша – прекрасный поэт и замечательный эссеист. Её тексты о Сьюзен Зонтаг, об Алисе Порет, о «Шуме времени» Мандельштама, о Высоцком, да о чём угодно, производят совершенно сокрушительное впечатление. Эссеистика самого высшего уровня. Она умеет создавать невероятно отточенные и при этом глубокие вещи на короткой дистанции. Мало того, роман «Памяти памяти», который вышел в конце прошлого года, показал, что и в большой форме Степанова вырвалась не то, что на километры – на световые годы вперёд всех. И по языку, и по глубине мысли, и по своеобразию конструкции, нелинейной и многомерной, и по вовлеченности и страсти авторского голоса. Это просто невероятная книжка. Я прочитал её дважды. Однажды проснулся среди ночи от ужаса, что живу рядом и даже неплохо знаком с по-настоящему великим писателем. Как будто ты ходишь иногда пить чай к своему знакомому Чехову и вдруг понимаешь: «Мать честная, это же великий писатель!». И вдруг понимаешь, что с его текстами будет потом. Мне кажется, что Степанова – действительно великий писатель, в одно время с которым нам посчастливилось жить.
Вот, я бы прошёл. С закрытыми глазами, в три часа ночи меня разбуди, я бы правильно ответил.
Кстати, о книге «Памяти памяти» в тесте «Медузы» тоже спрашивают.
А что касается кинематографа?
Мне очень понравилась «Теснота» Кантемира Балагова. Замечательный фильм, лишенный многих родовых травм постсоветского кино. Мастерски сконструированное, эмоциональное и говорящее на очень современном языке о глубоких вещах: нашей укорененности в каких-то семейных эмоциональных делах, невозможности оттуда вырваться, желании оттуда вырваться, о любви и опоре, которые эта укоренённость даёт. Это история семьи из небольшого кавказского города, которую легко экстраполировать на что угодно, на ощущение любого человека – неважно, где он живёт. По тому, как мастерски это сделано, на каком киноязыке это сделано, это тоже, по-моему, очень современная вещь.
Меня ещё завораживает эта история успеха: молодой человек живет в Нальчике, ходит в колледж МВД учиться на бухгалтера, и ничего его в жизни очевидным образом не ждёт, кроме как работа бухгалтером в милицейских структурах. Тут приезжает режиссёр Сокуров, набирает свою мастерскую, и через два года молодой человек уже едет в Канны, ходит по красной ковровой дорожке и обнимается с Колином Фарреллом. Это все поразительно! Сейчас Балагов снимает фильм «У войны не женское лицо» по Алексиевич с большим продюсером и с большим бюджетом. Практически история Золушки.
Музыка?
Вот тут, в отличие от двух первых случаев, я почти одинок: мне ужасно нравится петербургская группа «Фивы». И даже тот факт, что поклонников у неё примерно полтора человека на всю страну, меня совершенно не останавливает. Это удивительная вещь в смысле поп-музыки. Это интереснее, чем русский хип-хоп, чем все модные молодые группы и певица Гречка. Интереснее, чем всё это раз в пятьсот. Мне это как-то ближе и лучше на душу ложится. Это такая музыка, которая одновременно похожа на самый причудливый русский рок вроде групп «АукцЫон» или «Колибри» и на дорогую моему сердцу готическую музыку 80-х годов. При этом всё это очень современно и завораживающе странно, в какие-то электронные туманы окутано. И это очень петербургская по духу вещь. Люди транслируют петербургский культурный миф, может быть даже неосознанно, на самых разных уровнях: от мелодики этой музыки и выбора слов в текстах до величественной ахматовской интонации, с которой это все пропевается. При этом, опять же, это звучит не как старинный русский романс, а скорее как группа Coil. Это просто замечательно.
Сериалы я не люблю. Что-то периодически посматриваю, но не более. Вообще, лет 7-10 назад сериалы ждали прорыва, и в каком-то смысле он произошёл. Этот вид искусства вышел на совершенно новый уровень и во многом стал гораздо интереснее, чем кино. Но он произошёл и остановился где-то во времена Breaking Bad и Mad Men. Mad Men – замечательный сериал, прекрасный, совершенно чеховский по интонации, по полутонам, нюансам, вот этой тональности звука лопнувшей струны, ощущению того, как незаметно уходит старая жизнь, печали, с этим связанной. Таких прорывов, по-моему, больше не случилось. Есть много симпатичных вещей: сериал «Корона» симпатичный, особенно второй сезон. Про молодость Елизаветы Второй, первые годы её замужества и первые годы на троне. Отточенная, очень британская и при этом невероятно смелая вещь. Как написал Михаил Идов, один из авторов сериала «Оптимисты»: «Это всё равно как если бы сейчас в России снимали сериал, в котором Людмила Путина разбирает вещи мужа и обнаруживает там портрет Алины Кабаевой». Все приблизительно до такой степени откровенно, но при этом не вызывает никаких возмущений, оскорблений чувств в Британии по этому поводу не происходит. Королевская семья и все остальные спокойно на это смотрят.

И, наконец, сериалы.
Вы следите за тем, что делают в регионах России?
Я именно что слежу – у меня, наверное, не хватает времени все профессионально отсматривать и отслушивать. Но если я куда-то уезжаю, то обязательно стараюсь найти местных специалистов, которые расскажут, где и что есть интересного. Уже совершенно невозможно говорить о том, что есть московские и петербургские, а есть региональные феномены – одни замечательные, а другие так себе. Вот роман «Петровы в гриппе и вокруг него», который все читают – он какой? региональный или нет? Он интереснее, живее и ярче, чем любая современная столичная проза. То, что он написан в Екатеринбурге и был опубликован где-то в местном толстом журнале и, если бы не буквально один-два литературных критика, которые за него вцепились, никто в жизни бы про него не узнал, выглядит каким-то случайным стечением обстоятельств. Абсолютно не провинциальная книжка.
То, что делает в Екатеринбурге Тимофей Радя, уличный художник, – это не провинциальное искусство. То, что делают в том же Екатеринбурге «4 Позиции Бруно» – тоже. Да у нас в Перми чуть ли не лучший оперный театр в мире! Просто фантастический. Я специально ездил в Пермь посмотреть на «Травиату» в постановке Роберта Уилсона, кто бы сказал мне пять лет назад, что такое возможно.
Тем не менее, в больших городах со сформировавшейся творческой тусовкой – Екатеринбурге, Перми, Новосибирске – пробиться проще. Но что если мы обратимся к городам поменьше?

Слушайте, ну да, в Сан-Франциско или Чикаго пробиться проще, чем в какой-нибудь аризонской глуши. Это нормально. Важно, по-моему, что всё перестало упираться в Москву. Если ты не прошел через Москву и не стал там успешен, за пределами твоего региона тебя никто никогда не узнает – вот такого уже нет. И это более здоровая ситуация. Всё, что происходит вокруг локальных инициатив, попытки построения локальной идентичности, которые не сверху идут, а снизу – начиная от краеведения и заканчивая созданием более-менее партизанских местных культурных институций – это всё интересно.
Потому что мы привыкли говорить про вертикаль власти, про авторитарность, которая присуща России. Авторитарность – она ведь не только в том, что в Москве сидит царь и всех назначает. Она и в культурной сфере происходит. Есть некоторые хозяева дискурса: в огромной степени это государство, чуть в меньшей – федеральные СМИ, которые на самом деле московские. Они назначают героев, которые создают свою систему культурных ценностей. И вдруг выясняется, что это не единственная возможная система. И это, по-моему, замечательно.

Есть огромная страна, и она начинает обрастать какими-то локальными историями, мифологией, иерархиями, мелкими инфраструктурами, которые создают эти иерархии и собственные ценности. От этого, как мне кажется, и жить людям интереснее. Не только в Екатеринбурге или Перми, а везде. Появляется совершенно другой объем, богатство и разнообразие жизни оттого, что я точно знаю, что в Казани и Перми происходит что-то невероятно интересное, и при этом оно не спущено сверху и даже не завезено московскими промоутерами. Это всё греет сердце.


Почему?
Вы согласны с тем, что благодаря развитию в культурной сфере у жителей городов пропадает стеснение говорить о своей идентичности?
Не знаю, я не могу это измерить. Мне кажется, в Екатеринбурге точно так. Там никакого провинциализма не чувствуется. В Перми, несмотря на то, что к гельмановскому проекту «культурной столицы» местные относились очень неоднозначно, в тот момент, когда это все свернулось, многие молодые талантливые люди просто оттуда уехали, потому что для них как будто закрыли форточку. Казалось, что вдруг жизнь резко стала интересной, в ней появилось какое-то новое измерение, а тут это измерение взяли и стерли, как ластиком. Но оказалось, что есть жизнь и после Гельмана: магазин «Пиотровский» прекрасно работает и Оперный театр лучший на свете. И вообще там много чего интересного, хоть сам город и такой, не самый радостный. Даже если сейчас этой самодостаточной идентичности еще нет, она постепенно нарастёт.
Что может сделать отдельный энтузиаст, чтобы прокачать город или район? Песню написать? Книгу?
Вы же сами понимаете, что нет универсального ответа. Создавать нужно то, к чему душа лежит. Если бы я был каким-то местным начальником, я бы думал о том, как современным языком рассказывать людям истории о месте, в котором они живут. Не просто увешивать город плакатами «Знай и люби свой край» или, как сейчас стало модно, реконструировать скверы и парки, выставлять там деревянные скамейки. Хотя это тоже важно.
Приведу пример. Я года полтора назад читал лекции в Калифорнии, в городе Монтерей. Там, конечно, удобно заниматься созданием локальной идентичности, потому что там океан, тюлени на берегу лежат, идеальная погода 12 месяцев в году, и вообще это край, напоминающий рай – в Перми, конечно, все это делать сложнее. Но ты идешь по городу Монтерей, и тебя на каждом шагу встречают какие-то даже не памятники, а небольшие штуки. Вот скамейка: садишься на скамейку и видишь, что к ней привинчена табличка: «Здесь любил сидеть и смотреть на океан мистер Хьюлетт, основатель компании Хьюлетт-Паккард. Он так влюбился в этот вид, что отвалил кучу денег и построил замечательный океанариум, который вы можете найти в километре отсюда. Там живет множество уникальных морских животных». А вот стоит памятник китайскому водолазу, потому что в 20-е годы здесь жила огромная колония китайцев, они все работали водолазами и чинили корабли. Без них величие монтерейского порта было бы невозможно. А вот стенка, на которой нарисованы какие-то мужики. А что это за мужики? А это герои романа Стейнбека «Консервный ряд». И мы, собственно, на этом же ряду, на улице Кэннери Роу находимся. Здесь был консервный завод, где делали рыбу, всё пахло ставридой и находиться тут было невозможно, зато это была консервная столица Америки. А вот на этом месте рос дуб, священное дерево индейцев, под которым испанские мореплаватели придумали назвать это место Монтереем. И это всё буквально на каждом метре. Вокруг тебя не носятся никакие экскурсоводы, по этому поводу нет никакой госпрограммы, направленной на повышение патриотизма. Оно работает само: вот ты идешь по городу, и город рассказывает про себя какие-то байки, от которых находиться там становится интересно, от которых у него появляется глубина. Ты понимаешь, что это не просто дома, деревья и тюлени – за этими тюленями что-то стоит. И это Калифорния, у которой вся история-то началась плюс-минус 300 лет назад. А мы-то почему так не можем?


Когда я говорю «Мы», я уж точно не имею в виду Петербург. В Петербурге как раз и с местной идентичностью, и с местной гордостью, и со знанием того, какие истории стоят за каждым камнем, все совершенно прекрасно. Это знание транслируется само по себе без особых усилий со стороны государства. Но стоит уехать в любой другой город… Конечно, сильно сказались потрясения 20 века, когда историю того или иного места стирали вместе с её носителями несколько раз. Но нам тут вообще-то жить. Патриотизм – это не значит сидеть и смотреть программу Владимира Соловьева и мечтать, как мы разбомбим Америку. Патриотизм – это понимание, из чего состоит это место, где ты живёшь, из каких историй, мифов, человеческих судеб оно складывалось и как их можно рассказать.
Чем локальнее, тем лучше. Здорово, если ты можешь рассказать историю улицы или дома, где ты живёшь или где ты родился. В Петербурге, как я уже говорил, такого много. В Москве есть краевед Дмитрий Опарин, который недавно выпустил книжку про дом на Большой Садовой, где квартира Булгакова. Просто история дома, рассказанная через разных людей, которые там жили. Это, по-моему, замечательный пример. Не надо никому рассказывать про Россию в целом – мы более-менее понимаем, что она щедрая душа и священная наша держава. Расскажите про дом, пожалуйста. Я хочу про дом знать, про куст, про овраг. И когда я говорю «скажите», это не просьба, обращенная к кому-то, это скорее некоторый императив: кроме нас самих это никто не сделает.
В вашей идеальной программе патриотизм бы понимался исключительно как любовь к краю, так? Без всяких национализмов.
Когда мы говорим о современной культуре, подразумеваем ли мы в качестве её производителей лишь молодых людей, которые берут и решают, как делать интересно? Есть ли примеры более старших поколений?
Да, конечно, есть. И это не всегда отдельные люди, это часто какие-то институции, которые возникают вокруг них. Была история в прошлом или позапрошлом году с Государственным центром современного искусства: его начальство меняли, его сливали-разливали с РОСИЗО. Всем на самом деле на это плевать, но для региональных филиалов ГЦСИ – особенно екатеринбургского и нижегородского – преобразование головной организации довольно драматичная вещь. Нижегородский Арсенал и Уральская индустриальная биеннале современного искусства – это институции, которые существенно изменили ситуацию в своих городах.Нельзя сказать, что развитие современной культуры осуществляется отдельным человеком или по частной инициативе. Вот я сейчас пойду и разовью современную культуру: напишу роман, песню или пост в Фейсбуке и она разовьётся. Нет. В огромной степени это еще и институциональная работа. Егор Летов, который, с моей точки зрения, во многом создал постсоветскую идентичность, как раз представляет собой ярчайший пример сверхталантливого, сверхэнергичного человека, который все способен сделать сам. Но и ему, при том, что в большинстве случаев институцией был он сам, постоянно зачем-то нужно было придумывать группы, лейблы. Имитировать некую инфраструктуру, которая вокруг него существует, и периодически затаскивать в неё разных людей, которые на неё могут работать. Очень редко, когда это просто дело талантливых одиночек. От них многое зависит, но еще многое зависит и от структур, которые выстраиваются вокруг них или рядом с ними.
Если перенести эту схему на межстрановые отношения, можно ли сказать, что условный Запад сначала заинтересовался постсоветским пространством как чем-то единым, а уже потом обратил внимание на отдельные страны и культуры?
Вы же сами понимаете, что нет универсального ответа. Создавать нужно то, к чему душа лежит. Если бы я был каким-то местным начальником, я бы думал о том, как современным языком рассказывать людям истории о месте, в котором они живут. Не просто увешивать город плакатами «Знай и люби свой край» или, как сейчас стало модно, реконструировать скверы и парки, выставлять там деревянные скамейки. Хотя это тоже важно.
Тут произошло важное движение, изменение оптики у тех самых одиночек и не одиночек в Восточной Европе. Модус номер один: ты живёшь в Северном Чертаново и страдаешь от этого, бесконечно пытаешься сбежать оттуда в какой-нибудь Шордич или любой другой модный район европейской столицы. Модус номер два: ты живёшь в Северном Чертаново и в какой-то момент понимаешь, что это ужасное, неприветливое, неуютное место, состоящее из холодных бетонных покосившихся зданий, но вообще-то другого такого места нет; оно абсолютно уникальное в этой своей брутальности и неуютности, и брутальность и неуютность – это не повод как можно скорее унести ноги, а повод ею гордиться, ходить и продавать себя как единственного и неповторимого человека из фантастически брутального Северного Чертанова.
По-моему, произошло изменение модуса один на модус два. Всю вот эту провинциальную тоску по тому, что мы живём в какой-то дыре, и желание из этой дыры скорее сбежать сменила эстетизация атрибутов этой дыры и продажа их внешнему миру в качестве чего-то абсолютно уникального, фантастического, неповторимого. И это есть и в моде, и в фотографии, и в искусстве, и в кино в каком-то смысле: те же «Теснота» или «Аритмия». А уж то, что делают румыны или поляки – это вообще: там давно никто не стесняется своей неприкаянности, наоборот, люди про эту неприкаянность рассказывают как про свою неповторимую уникальную черту, просто вот поднимают её на щит.


Наверное, и политическая ситуация на это повлияла – я говорю о холодной войне. Холодная война вообще очень благотворное в эстетическом смысле время. Во-первых, всем становится интересен враг, во-вторых, атмосфера напряжённости и опасности, брутальности создаёт какую-то нуарную эстетику сама по себе, не нужно для этого ничего делать. Ты приезжаешь в одну и ту же Москву в 2003-м и в 2018-м году, и в одном случае ты видишь расхлябанный, но бодрый город, а в другом – могущественную мрачную столицу, такое око Саурона, империю, которая запустила своих невидимых хакеров во все коммуникации мира. А город один и тот же. В 2018-м он в каком-то смысле стал даже уютнее и комфортнее, чем в 2003, но воспринимается многими приезжими из-за рубежа как какой-то город грехов из комикса.


Оказывается, что подражание модной британской музыке или голливудским жанрам ни в Британии, ни в США никому не интересно – такого добра там своего полно. А как только ты начинаешь делать что-то резко отличающееся, а ещё и как-то обыгрывающее национальную мифологию, эстетику или идентичность, твои шансы на успех резко повышаются. А когда это ещё всё идёт клином, свиньёй, огромное количество людей вдруг начинает выходить на западный рынок со своими вариациями мифологии Северного Чертаново, это всё производит довольно сильное впечатление. В это влюбляются и кураторы, и журналисты, и художники на Западе, и вдруг уже раз – и Канье Уэст едет в гости к Рубчинскому, а не наоборот.

Но даже в условиях холодной войны выйти из существующей парадигмы и сделать что-то совершенно отличное невозможно. Заимствования же все равно происходят.Да, конечно, это разговор на каком-то более-менее одном художественном языке: бруталистская архитектура есть у всех, гопники есть у всех, новостройки есть у всех и уличная культура так или иначе общая для всего европейско-американского мира. Но есть нюансы, и как только ты начинаешь играть на этих нюансах, возникают какие-то интересные возможности. Они не обязательно реализуются. Понятно, что, если ты налепишь на футболки принты с горящим Белым домом или чем-то ещё, это не гарантирует, что к тебе в гости приедет Канье Уэст – не ко всем приезжает. Но в целом это движение в правильном направлении.

Помимо эстетизации условного Чертаново или условных новостроек происходит эстетизация 90-х. Вот эта новая молодежная культура очень сильно опирается на 90-е годы, на опыт первых постсоветских лет – в отличие от официальной идеологии, которая это время считает просто чем-то абсолютно страшным и катастрофическим, не дай бог это вернётся. Вся риторика власти строится на том, что мы не позволим снова обрушить страну в проклятые 90-е. Или в отличие от какого-то в широком смысле слова мейнстрима, который это время просто постарался вычеркнуть из памяти: чеченской войны не было, приватизации не было. Все это в культуре никак не отрефлексировано, книжек про это не написано, фильмов про это не снято, вспоминать об этом не хочется ни со знаком плюс, ни со знаком минус. А для нового поколения это очень важное время, которое заложило какие-то коды – от спортивных костюмов до «Брата-2». Это то, к чему все культурные герои современные, от Рубчинского до Дудя, так или иначе апеллируют и периодически пытаются заново рассказать какие-то истории про это время. И прямо видно, на какую благодарную почву это все ложится.

Есть много проектов про историческую память, но видно, что для этого поколения историческая память — это прежде всего про 90-е, у этого времени совершенно магнетический ореол. Это как эпоха сухого закона для американского кино. Про перестройку не интересно, про застой тем более. А 90-е – это всё ещё живое, всё ещё болит, и это бесконечный источник крутых сюжетов и образов.


Для коммерческих целей, как правило? Ведь есть более социальные проекты вроде «Последнего адреса», «Тогда», «1917», а есть…
А есть, например, Vetements. Ну и прекрасно! Люди такие существа, которые на всем норовят заработать деньги. А чего плохого, если они схватили эту штуку, которая носится в воздухе? Я тут недавно в Фейсбуке видел обсуждение, совершенно замечательное: кто-то нарыл на сайте Vetements женские сапоги, которые, как писали девушки в комментариях, «выглядят так, как если в 95-м году пройтись от платформы Ховрино через парк до ближайшей многоэтажки». То есть они как будто бы ободранные и заляпаны грязью. Только эта грязь – это какое-то там золотое напыление, и стоят эти сапоги 200 тысяч рублей. Про золотое напыление написано очень мелким шрифтом, надо очень внимательно прочитать, а так они выглядят как ободранные сапоги, заляпанные грязью. Прекрасно! Абсурдно, смешно, странно, но и прекрасно тоже.
А можете сделать прогноз на то, что будет дальше?
Я этого совершенно не чувствую. У меня прогностические способности в этом смысле не очень хорошо работают. Сказал бы мне кто десять лет назад, во времена рассвета хипстеризма, что следующая большая волна будет такой. Вроде бы это те же люди, ходят в те же клубы, общаются на том же языке, у них та же самая прозападная ориентация, но при этом они вместо попыток сделать такой же космополитичный продукт, как в европейских столицах, взяли и начали работать с местными кодами. Десять лет назад я просто не мог себе этого представить. Также и сейчас. Понятно, что следующая волна будет отрицать эту, но с какой стороны? Может, всё это вообще улетит куда-нибудь в виртуальную реальность и это будет совершеннейший сюрреалистический психодел, отрицающий не то что эту опору на наследие 90-х или копание в артефактах Северного Чертанова, а всю реальность как таковую. Совершенно этому не удивлюсь. Какой-то суперэскапизм, который будет связан с путешествиями в совершенно чудесных и неизведанных мирах. Тут нет никакой линейной зависимости, что сейчас мы переработали 90-е, а потом пойдем перерабатывать 2000-е. К сожалению, в 2000-х нет ничего такого, на что можно было бы так же опереться. Это такое бесстилевое время. В 90-х стиль трешовый, грязный, бандитский, во многом связанный с распадом и деструкцией, но он все-таки есть, а в 2000-х нет вообще ничего. Ну, Ikea, да. Но это не очень романтично.
Меня волнует, как все глобальные тенденции находят отклик в локальном контексте. В модном глянце, например, часто переводят готовые статьи зарубежных коллег и, значит, рассказывают о происходящем на том же языке без поправки на то, как это работает в России, происходит ли это здесь и зачем нам это знать.
Я страдаю от этого так же, как и вы. Мне ужасно хотелось бы прочитать какой-то умный текст про последние коллекции Gucci и Balenciaga, которые меня потрясли. Я чувствую, что это какая-то жутко современная вещь. Дело в той безумной эстетической карте, которую они по-разному разыгрывают. Но, извините, мозгов и культурного опыта у меня не хватает, чтобы эту эстетическую карту описать словами. Наверное, к ней подходит тэг «эклектика», но он настолько универсальный, что ничего не означает. Наверное, это всё связано с таким перечеркиванием условно хорошего вкуса и эстетизма и намеренно кричащим смешением всего со всем: мужского с женским, самых несочетаемых цветов, каких-то вещей, которые могут таким образом сочетаться только если они случайно найдены на помойке – такая эстетика нео-бродяжничества. Опять же, это мои домыслы, у меня нет такого бэкграунда, чтобы про это профессионально разговаривать. К сожалению, ничего на эту тему, кроме того, что в этом сезоне в тренде шифон или радужные расцветки, я не нахожу. А это же интересно! Ты видишь и понимаешь: люди как-то почувствовали сегодняшний день. В каком-то смысле они все тоже одеты как бабушка-нищенка около церкви, которая понабрала всего непонятно откуда. Но все это «непонятно откуда» — оно из сумасшедших цветов и фактур.
Производители типа Gucci установили гегемонию на общем культурном поле. Произошло ли под влиянием этого вымирание культуры местной, как вам кажется?
Вот я не знаю. Я для себя в какой-то момент решил, есть некоторые характеристики, очень трудно определимые, которые делают любое произведение абсолютно русским (смеётся). Эти люди с показа Gucci, в своих дурацких пальто и намотанных шапках, – они русские. Я прямо чувствую в них что-то родное. Они, может быть неосознанно, пользуются какими-то кодами, которые я опознаю как свои, родные, здешние. Девицы с показа Chanel, которые идут, шурша осенними листьями под гаражный рок, – они русские. Вот вообще, никакого разговора нет. Норвежская певица Сюзанна Сундфёр, которая поет страшно меланхолические песни про депрессию и любовь и тоску от любви, – она русская. Все хорошее надо записывать в русское, точно не ошибёмся.


Если более серьезно, то одна из самых поразивших меня в русском искусстве вещей в последнее время – это спектакль «Сатьяграха» в екатеринбургском оперном театре. Это первая постановка оперы Филиппа Гласса в России. Она сделана австрийским дирижером и чешским режиссером на музыку американского композитора-минималиста, на текст, написанный на санскрите о судьбе Махатмы Ганди. Но это русская вещь, вот разбейся. Невозможно объяснить почему, но сюда она ложится как родная. Открывается занавес, сидят Кришна и Арджуна в свойственных им костюмах и поют на два голоса невероятно архитектурную в своей законченности двухголосную композицию. И вот эта музыка, она как будто луч, который на вечность проецируется. Не понимаю, как это объяснить. Как это создается? У меня слезы на глаза наворачиваются от того, как это прекрасно. И даже то, что одним из героев этой оперы является Толстой, не даёт ответа на вопрос, в чём же русскость. Есть какое-то корневое родство, которое объединяет все настоящие вещи. Наверное, в отношении Gucci это еще можно считать шуткой, но в отношении «Сатьяграхи» я абсолютно серьёзен. Это самая русская постановка самой русской оперы на свете.
И всё-таки, говоря о глобальных социальных проблематиках в российском контексте – действительно ли благодаря развитию цифровой среды культура стала глобальной, и мы вот так легко можем встроиться в общую дискуссию?
Когда пытаешься перевести на местные реалии феминистский или постколониальный дискурс, который вызревал в совершенно других условиях и за него элементарно гораздо больше заплачено, а ты пытаешься механически применить те же приёмы здесь, получается какая-то смехота. Это не значит, что это дискурс неправильный, что он глупый, дурацкий и свидетельствует об упадке Запада – нет, он выстрадан. Но его нельзя вот просто взять и нацепить на себя как пальто Gucci. Его тоже нужно здесь как-то пережить, пройти через осмысление, борьбу за гражданские права. Это не делается в комментах в Фейсбуке. И мы всё это пройдём, конечно. Но это будет гораздо более тяжёлый и травматичный путь, не связанный с тем, что группа энтузиастов начинает в соцсетях набрасываться то на одного, то на другого человека и его страшно клевать. Хотя это, наверное, тоже неизбежно.